Ранее юбилея сценарист Павел Финн сообщил, почему разочаровался в кино

Кинодраматург раскрыл детали сотворения «26 дней из жизни Достоевского», который лег на «полку» на десять лет

Кинодраматургу Павлу Финну исполнилось восемьдесят лет. Он написал сценарии к хитам советского проката «Наездник без головы» и «Имеет при себе оружие и чрезвычайно небезопасен», работал с Александром Зархи над фильмом «26 дней из жизни Достоевского», Ильей Авербахом на «Разъяснении в любви». В новейшее время вышли картины по его сценариям «Подарок Иосифу Сталину» Рустема Абдрашева и «Роль» Константина Лопушанского. Павел Финн – из той компании юных – Тарковского, Шпаликова, Марианны Вертинской, снимавшихся и работавших в «Заставе Ильича» Марлена Хуциева.  

Ранее юбилея сценарист Павел Финн сообщил, почему разочаровался в кино

фото: Из личного архива

– Я в семнадцать лет поступил во ВГИК. Отныне и прибился к синематографу. В журналистику пришел не от неплохой жизни. Когда работы в кино не было,  писал для  журнала «Смена», где завотделом был один из создателей телесериала  «Следствие ведут знатоки» Александр Сергей Лавров. Я там сделал несколько очерков, съездил в командировки  в город Волжский, Кишинев. Время было тяжелое,  нищее. Было надо вертеться. Заработки были чрезвычайно мелкие. И  здесь  мне позвонила моя подруга и сценарист Наташа Рязанцева, в то время супруга Ильи Авербаха,  и предложила работу в журнале «Спутник кинофестиваля». Это было в марте 1965 года. Редакция размещалась в Госкино. Когда я туда пришел, там посиживал режиссер и сценарист  Владимир Вайншток. В журнале я сделал трудовую деятельность от рядового работника, которого посылали на задания,  до заместителя руководителя.  Так началась моя деятельность в «Спутнике кинофестиваля». А Вайншток предложил мысль «26 дней из жизни Достоевского» и  пробил мне магистраль в кино, за что я ему  признателен. 

Пока обучался, делал мелкие документальные картины на ЦСДФ, где застал еще  операторов-участников сражений. Когда они выходили 9 мая, все звенело: наград на груди у этих восхитительных людей было много. Я защитил документальный диплом, а собственный 1-ый контракт на художественный кинофильм заключил на Ялтинской студии. Мой товарищ – оператор  Юра Ильенко, уже тогда задумавшийся о режиссуре, – предложил мне написать сценарий, сказочную историю. Я в главном с операторами дружил. 

– Мы сдружились на целине, куда выслали наш курс.  Тогда всех – актеров, живописцев, режиссеров – направляли на практику. Нам, сценаристам, получилось выторговать для себя работу в прессе, и мы поехали  в Кустанай. А артисты  занимались физическим трудом. Это было замечательное время. Саша Княжинский и Юра Ильенко  с режиссером Мишей Богиным приехали снимать официальное кино о целине и сдружились на всю жизнь. И я с Сашей до конца его дней дружил. С Юрой – труднее. После того, как он снял Параджанову «Тени позабытых протцов» и  поработал на Ялтинской студии, перебрался в Киев. Мы вместе с ним  делали сценарий сказочные истории «Стрелок из лука», но в связи с причинами политического характера все распалось. Я выступил на художественном совете по плану Бориса Балтера  «Доскорого свидания, мальчишки» чрезвычайно резко. Было десять лет со времени погибели Иосифа Сталина.  Тогда было время хрущевских идейных комиссий.  

– На стенке висел календарь с фото Иры Скобцевой. Я увидел на нем дату 5 марта 1963 года. Когда начали топить сценарий, произнес: «Поглядите на календарь. Дата написана темной краской, а нужно  красной, так как это счастливый день. десять лет как нет в мире  палача  Иосифа Сталина». Это произвело  необычное воспоминание.  Я уехал из Ялты в Москву, а ночью мне позвонили: «У нас ужасный скандал. Для вас воспретили заезд на территорию Украины».   

«На роль Достоевского попробовали Шукшина»

– Ее был должен ставить Самсон Самсонов. На роль Достоевского он попробовал Шукшина. Есть фото, размещенная в журнале «Русский экран». Поразительное сходство!  Это были пробы к моему варианту, который в итоге лег на «полку» на десять лет. Тогда задерживали даже издание сочинений Достоевского по распоряжению Суслова. А здесь  кино! Да еще  Шукшин! Картину в конечном итоге снял Александр Зархи. Анатолий Солоницын, который сыграл Достоевского, был отмечен «Серебряным медведем» на Берлинском кинофестивале.  

– Он желал снимать кинофильм о Достоевском, в роли которого видел Солоницына. Однако ему не дали. А Зархи, бывш?? героем Соцтруда, разрешили. Это наложило некий отпечаток на отношение Тарковского  ко мне.  Андрей – режиссер, бывш?? по плечу Достоевскому, вроде бы это выспренно не звучало. Тарковский  сам  был героем Достоевского. В нем было что-то от этих людей с их экзальтацией,  чувствами. Для меня герои Достоевского постоянно будто бы на праздничке, даже если он катастрофический. Постоянно они выступают не для бытовых вещей, а для  утверждения  трагизма в нашей жизни.  Я ведь снимался в картине «Застава Ильича» в известной сцене вечеринки, следил за Тарковским. Он был старше,  но мы обучались в одно время. Тарковский был в состоянии сделать Достоевского, как никто иной. Я своим учащимся повсевременно рассказываю про ВГИК, про величавых кинематографистов, с которыми в одно время обучался. Тогда они величавыми не числились: Тарковский, Шукшин, Саша Митта, Эльдар и Георгий Шенгелая, Отар Иоселиани, с которым  дружу всю жизнь, живописцы Левенталь и Ромадин. С этими людьми я дышал одним воздухом.  Это был золотой и уникальный период ВГИКа. Я дышал воздухом синематографа, но совсем не мог писать. Собственный 1-ый сценарий я написал чрезвычайно прекрасными словами, но когда  мы сели за монтажный стол, было установлено, что все разваливается от моего неумения.   

– Вайншток генерировал мысли. Он  выдумал кинофильм «Миссия в Кабуле» о первом договоре меж Русским Союзом и Афганистаном. А я выдумал, что разведчицей обязана быть дама, внедряем?? в афганскую жизнь, влюбляется в белого офицера. Ее игралась Ира Мирошниченко,  а белогвардейца – Олег Стриженов.  Это был насыщенный восхитительными актерами кинофильм. В нем снимались Олег Жаков, Владимир Зельдин,  Саша Демьяненко. Одну из первых ролей сыграл  Олег Видов,  который позже снялся в другом кинофильме по моем варианту – «Наездник без головы» режиссера Вайнштока. Это был хит. Его поглядели 70 млн. зрителей.  Если б я за данный сценарий получил столько, сколько в Америке мои соратники, то жил бы в богатства. Я был знаком со сценаристом картины «Касабланка», был у него в гостях. Он всю жизнь жил из-за этого кинофильма.   

– Да, в «Первом объединении», основным редактором которого была Фрижета Гукасян. Она была сборщиком людей 1-го духовного направления. Вокруг объединения собрались Наташа Рязанцева, Владимир Валуцкий, Юра Клепиков, и я там подвязался. Уже 5 картин было изготовлено с Вайнштоком, хотелось чего-то нового.  Илья Авербах предложил сделать  кино по книжке «4 четверти» Евгения Габриловича – соединение хроники с воображением. Книга тогда еще не была  размещена. Экстаз был полный:  Габрилович и  Авербах – это переход в совсем  другое кино. 

Илья Авербах осознавал, что сценарий по повести Габриловича должен писать я, так как его родственники была мне близка, мы проживали в одном доме. Меня Габрилович знал еще в виде маминого животика. Алеша Габрилович и его мать Нина Яковлевна – потом Зиночка в «Разъяснении в любви» – впихнули меня во ВГИК. Я постоянно говорю, что  блатной. Я знал данный мир. Я же – писательский сын. Однако 1-ый вариант сценария  был ужасен.  Приехал я в Ленинград сдавать его Илье, заканчивавш?? установка «Чужих писем». Я читал прямо в монтажной,  по ходу дела осознавая, что это абсолютнейший провал. Илюша произнес фразу, которая все решила: «Забудь о Габриловиче. Есть лишь ты и я». Была стршная зима, ужасный холод. У меня не сильно отлично было с верхней одежкой. У Саши Демьяненко в гараже нашлась кожаная доха на меху. Меня в нее завернули и отвезли  в Репино, где я за 14 дней написал сценарий, в каком Илья  фактически не изменил ни 1-го слова. Так возникло «Разъяснение в любви» – моя возлюбленная картина. 

– Она, к огорчению, изуродована. Тогда же все воспринимали обком, горком. 1-ое обсуждение кинофильма было классное, после него мы пошли пешком в ресторан Дом кино, и по магистрале Илюша произнес: «Прокручивай дырочку в новом пиджаке. Это Муниципальная премия». А через 14 дней нас вызвали в Госкино. Этот же кабинет, та же мизансцена, те же редакторы, лишь все напротив. Секретарь горкома либо обкома Аристов поглядел картину, вознегодовал, что основным героем стал гнилостной интеллигент. И началось! Мы должны были сделать 45  изменений.  

– В том-то все и дело, что ее нет. Начальные материалы куда-то исчезли.  

– Режиссеров было много, целый полк. С каждым из них все было заного. Чрезвычайно изредка сценарист находит собственного режиссера.  Моя безусловная верхушка – Илья Авербах.  Думаю про то, что жизнь прошла. Естественно и грустно то, что из той компании, в какой я начинал,  практически никого уже нет. Я работал с Ежи Кавалеровичем над экранизацией произведения  Льва Толстого «За что?» Мы дружили, но нашей картиной я не в особенности горжусь. Начинал я сценарий с Ежи Гофманом о его детстве в Сибири. Он же из ссыльных поляков. Однако в конечном итоге он  соблазнился созданием бестселлера о войне. Так и остались лежать несколько сценариев. Картина, к которой я отлично отношусь, что бывает достаточно изредка по отношению к собственному кино, – это «Подарок Иосифу Сталину» казахского режиссера Рустема Абдрашева. Ее фактически никто не видел в Российской Федерации, однако он захватила более 30 премий на межгосударственных кинофестивалях. До настоящего времени его указывает американское телевидение. Олег Видов, посмотрев кинофильм, позвонил из Калифорнии. Час мы с  ним говорили. Он удивлялся, почему мы не были выдвинуты на «Оскар».  

– тридцать два года назад Фрижа Гукасян порекомендовала мне поглядеть малометражную картину «Соло» юного режиссера Лопушанского. Она мне чрезвычайно приглянулась.  Мы с ним стали договариваться, и  я написал сценарий «Воспоминание о Плотникове Игнате»  – историю красного главу, который от контузии и ран теряет память. Сценарий на студии отвергли.  Это было время, когда закрыли картину Леши Германа  «Проверка на магистралях». Позже мой сценарий пробовали  реанимировать, подавали заявку в Госкино, но его снова не пропустили. Костя отступился. Боря Юхананов желал его ставить, но тоже ничего не вышло. Прошло большое количество времени., и Костя  Лопушанский соединил мой сценарий со своими мыслями, выдумал линию актера, который играет красного главу. Я поначалу раздраженно к данному отнесся, а позже подумал: пусть будет кино с  неплохим актером Максимом Сухановым. 

– Мы работаем  с Мурадом Ибрагимбековым над фильмом  об популярном по всему миру доверчивом художнике  Павле Леонове.  Накануне до сильной эпидемии ездили на его родину  в Ивановскую область, обнаружили его дом. Официальное кино сейчас мне поближе. Я чрезвычайно разочарован в кино. Не в кино как таковом, как виде искусства, а в кино сегодняшнего времени. Оно чрезвычайно почти все потеряло и никак не восполняется. Я не из числа тех людей, которые сообщают, что вот ранее было отлично, а на данный момент совершенно не то. Как хоть какой человек живу в 2-ух временах – реальном и прошедшем. Кино разочаровывает, однако есть способные и профессиональные ребята. Откровенность есть, и мастерство, но кино в общем  не увлекательное. Ничего здесь не поделаешь. Кино – это тоска по несбывшемуся. Исчезает глубина сценария, тонкость диалогов. Под воздействием телесериалов в художественном кино накопилось подобное число банальностей и  шаблонов, что оборотиться нереально. Однако самое грустное – нецеремонное вторжение в интимную жизнь. Правда о мире и человеке существует, и к ним нужно дотрагиваться с особенной художественной бережностью. Я не предлагаю стерилизовать кино, исключить из него откровенность. Оно в принципе подглядывает за человеком, время от времени в замочную скважину. Однако при всем этом нужна недосказанность. В которой-то момент нужно отвернуться, закрыть глаза. Кино по истине ценно, когда указывает то, что нам не известно о мире и человеке, либо же указывает то, что мы знаем, но нам это  должно показаться  совсем новым.  

«Лужков произнес: «Ты хочешь перевоплотить Москву в кладбище?»

– Да, это русская неудача, катастрофа. Гена пил чрезвычайно очень. Что там утаивать? Он  и сам не утаивал. Я его называю простодушным обманщиком. Он чрезвычайно обожал мистификации, одарен был необыкновенно. Сначала, он – поэт.  Было время, когда он был любимчиком начальства,  вошел в правление Союза кинематографистов. Однако он закончил  совпадать  с нуждами времени, и время его потеряло. А он не мог осознать – почему и за что. В последний год я его видел нередко. Мы проживали в Болшеве, когда он работал с величавым Сергеем Урусевским. Для Гены почти все значила его дружба с Виктором Некрасовым, и его отъезд  из государства сыграл свою роль. Был бы Некрасов в столице России, этого бы не случилось.  Гена постоянно на равных беседовал с хоть каким человеком, будь то Сергей Герасимов либо Михаил Ромм, но при всем этом был чрезвычайно незащищенным. Жизнь его шибанула: бедность, бездомность, ночевки на чердаках. Он нередко приходил ко мне, а когда меня не было дома, разговаривал с моей матерью.  Когда мы забирали его из морга, дама, которая нам его выдавала, произнесла: «Он был не жилец». У него же был цирроз, и он знал об этом. Быть может, понимая, что обречен, решил сам  убыстрить процесс.  Однако видите, какую славу он получил после погибели. 

– Спустя несколько суток после его погибели мы пришли к режиссеру и нашему другу Юлику Файту и условились собрать и издать стихи Гены. Однако что подобное издать  книжку самоубийцы? Нас поддержал  сценарист Анатолий Гребнев, который уступил свою очередь на издание книжки в издательстве «Искусство».  Год ее пробивали. Было надо написать вступление, но тогда моей фамилии было недостаточно, и я поехал к Евгению Габриловичу, только-только получившему Героя Соцтруда. Представляете, какое событие? Сценарист получил Героя Соцтруда! Я поехал к пожилому человеку, и он, не читая,  подписал.  Вступление было сдержанным.  Напрямую говорить все то, что мы знали, было нереально. Книга вышла  восхитительная, с рисунками Миши Ромадина. На данный момент это букинистическая уникальность. Позже возникла мемориальная доска на улице Горьковатого, правда, не на том доме, где Гена жил, а рядом, и где он не чрезвычайно походит на себя. 

– Почему-либо было нельзя на его доме повесить. Как мы ее пробивали! Я лично говорил с Лужковым, с которым тогда  у нас с Владимиром Хотиненко была связь. Мы кино желали сделать о нем. Лужков отказал: «Ты хочешь перевоплотить Москву в кладбище?». А я, возвратившись из Парижа, говорил ему, что там подобные доски на каждом шагу. Не уверил. Однако позже, нужно отдать подабающее Никите Михалкову, он  эту доску пробил. Шпаликов – единственный из моего поколения, чье лицо украшает столичный дом.

Источник www.mk.ru

0
Добавить комментарий

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.